The · house · of · MAD · ARTiSTka

Андрей всё ещё не приехал, хотя прошло два часа…
Вокруг сгущалась темнота. Она не зажигала света, просто не хотела. Сидела на полу, прислонившись спиной к ножке стола, смотрела на то, как Буся засыпает на подоконнике, совсем по-детски свесив заднюю лапку, мягкую, которую очень хотелось пожать.
Он бросил её. Как это ни странно звучит – бросил. Уехал. Ехал-ехал с работы, а потом вдруг подумал – а к чёрту! Зачем мне всё это? Зачем мне эта полоумная подружка, закинувшаяся своими книжками-трактатами-словарями-картинами, зачем мне эта музейная крыса, эта некрасивая неудачница? Нет, даже при всех вероятных пробках он бы уже приехал, ведь не так уж она и далеко, эта работа, ведь даже пешком туда дойти – раз плюнуть, сколько раз… Сломалась машина? Да к чему искать оправдания, ведь всё это бред, что бы ни случилось, он бы позвонил, если бы сам того хотел, конечно.
Дружбе конец, не прошло и года. И кому она доверила все свои истории? Кому дозволила исполнять свои желания? Нет, не нужны ей эти исполнения, это осквернение желаний. Ненавидит её, презирает? Пусть! Она ото всех только и чувствовала, что презрение, но пусть хотя бы не строил благодетеля!!
Рита набрала его номер. Длинные гудки. Не берёт трубку. Неберёттрубкунеберёттрубкунеберётрубку….
Да плевать! Больше не позвоню. Не стану навязываться, да зачем? К чему? Нет, и ведь это всё не в первый раз: доверяешь человеку, а оказывается… а вдруг только показалось? Забыл телефон, сломалась машина? Нет, он ведь позвонил перед тем, как выезжать? Что это? Что это?
Отложила телефон. Сняла Бусю с подоконника. Уселась с ней на прежнее место. Котечка стала сонно перебирать её волосы. Вспомнила какой-то один день из прошедшей зимы.
Было очень холодно. Они катались на лошадях в пригороде, потом он повёз её домой, но её надо было выйти намного раньше: хотелось зайти в какой-то магазин с винтажной одеждой, купить Юлечке подарок к праздникам.
На клочке бумаги был написан адрес. Долго ходила дворами, по таявшему снегу, который не хотел превращаться в грязь, а пришлось. Никак не могла найти – не в той стороне искала.
Потом нашла дом, а магазина нет! Дом 25, а магазина-то и нет! Обошла кругом; в каком-то ларьке курила клюквенный сок, стала смотреть в окна первого этажа. В одном сквозь не до конца задёрнутую штору было видно, как какая-то женщина зажгла на столе церковную свечу.
И тут к ней подошёл Андрей, тихо и незаметно.
- Ну и как мне отыскать этот магазин? – тихо, про себя сказала она.
- Хочешь, я нарисую, и он сразу появится. – услышала в ответ.
- А ты откуда здесь? Ты почему домой не поехал?
- А ты почему?
- Нет, скажи, что ты здесь делаешь? У тебя проблемы с документами, у тебя нет права входа ко мне. – почему она это говорила, не понятно, эти слова придумались сами собой, бессмысленно. 0 Срок визы давно истёк. Я точно знаю, что тебя не существует. Ведь если есть я, значит, ты когда-то давно умер и ещё не родился. А если ты жив, так это я умерла и сама не заметила. Тебя просто не может быть… Я тогда не смогла сказать, забыла. А теперь – говорю.
Пришло какое-то странное ощущение нереальности, словно этот самый Андрей, худощавый мальчик с большими голубыми глазами, обожающий Данте и музыку, до безумия влюблённый в своих родителей, взявшийся нести эту тяжкую ношу Исполнителя Желаний – есть лишь её воображение, выдумка, и сейчас, запутав его этим разговором, она уничтожит его.
- Так как же мы с тобой вместе стоим и смотрим в это окно?
- Я не знаю, так надо. Ты будешь пить холодный клюквенный сок и посадишь голос. Отдай. Он похож на кровь. Вылей в снег, словно кого-то убили!
- Видишь, как падает снег.
- Он падает на твои тёмные волосы. Ты не существуешь?
- Это так важно?
- Нет, мне всё равно. Просто очень странно знать.
- Срок моей визы давно истёр. Гражданство обесценилось. У меня проблемы с документами и нет права входа к тебе. И если ты однажды началась, то я когда-то закончился.
- Тогда почему ты стоишь рядом со мной и выливаешь в снег клюквенный сок? Почему теперь из-за тебя начинаю понимать, что то, что было – не имеет значения? Почему я должна вычеркнуть непонятным росчерком многие года своей жизни? Только потому лишь, что у тебя голубые глаза, тёмные волосы, тонкие аристократические пальцы и сейчас ты стоишь рядом со мной?
- Тебе пора ехать, замёрзнешь.
- Почитай мне немного.
Дунула и погасила свечку на чужом столе. Он стал читать что-то. Она часто заставляла его читать стихи – он знал многие, сходил с ума по литературе. Лучший друг, лучшая подруга – точки соприкосновения.

Так вот, где разгадка. Он был лишь её воображением! Он просто приснился, привидился! Когда-то давно, в детстве, она выдумала себе пятерых воображаемых друзей, говорящих по-английски, а мама потом отвела её к врачу. Так вот что это было, вот к чему всё это. И не существовало на свете ни Андрея, ни Аннет-Нюрочки, про которую он постоянно говорил, ни мужа Нюрочки, филолога, ни прекрасной, благородной во всех отношениях его матери, ни его отца, сведущего во всех делах, ни художника S., худого с орлиным профилем эстета, ничего, ничего, ничего не было.
Стало легче.
Итак, прочь из головы, прочь из памяти и вообще прочь. Сейчас же она пойдёт в одно из тех заведений, где так часто бывала на первом курсе, заменит Таню, заглушит смутные воспоминания о чём-то придуманном, завтра же утром объяснится с Юлей, заберёт документы из университета и уедет прочь. Уедет в Петербург. И плевать уже на всё, на будущее, на людей, на планы и надежды, вот Петербург – город, который ей нужен, город сумасшедших.
- Завтра же, - повторила она вслух и зарылась носом в Бусин пушистый дымчатый мех, похожий на облако.

Тут внезапно зазвонил телефон. Это был номер А. Сейчас она возьмёт трубку и скажет, что всё поняла и что она не сошла с ума, нет. Помедлив, она нажала зелёную кнопку, и – голосом, лишенным эмоций:
- Слушаю.

Без Андрея Рите было нехорошо. Так редко находятся близкие люди – а у неё их было немного: Юля, Марина, да несколько людей, оставшихся в родном городе.
Она теперь часто промышляла тем, что каталась в трамваях несколько кругов: с Университета на Калужскую, или с Чистых прудов на Черёмушки, или ещё куда-нибудь.
Письма писала неровно, остро, разрывая бумагу пачками.
«Добрый вечер, Андрей.
Кажется, я разучилась писать письма, хотя писала их всегда – сколько себя помню. В детстве писала бабушке, потом знакомым из лагеря, а ещё у меня есть подруга Лена из Ростова, совершенно потрясающий человек – помнишь, мы встречались с ней, когда были в Ростове? Так вот с ней мы переписывались письмами много лет, а увиделись впервые только тогда.
Моя жизнь сера и обычна, даже завидую тебе. Наверное, это здорово – быть в чужой стране, где ещё не был! Это ведь такой шанс познакомиться с чем-то неведанным… Не хотелось бы мне думать, что ты упускаешь эту возможность, размениваясь на корпоративы и злачные места, но ты ведь не делаешь этого?
Когда ты уехал, я поняла, что очень привязалась к тебе, и даже завидую этим людям, которые поехали с тобой. Ведь правда – ты можешь показать совсем другой мир, до которого самостоятельно и не додуматься, и не дойти, но о котором можно мечтать всю жизнь. Приходится признавать, что я привязалась к тебе, наверное, как раньше привязывалась только к подруге.
Наша Бусечка растёт очень быстро. Она так много ест!! Я несколько шокирована. И ещё, знаешь, она абсолютно бешеная, ночами носится по комнатам и не спит долго. Из-за неё я засыпаю на парах, хотя чаще прогуливаю, боюсь оставлять её одной. Она, право, прелестница. Смотрит выразительно, внимательно и отчего-то всегда грустно. Таскает мои карандаши в зубах, она просто обожает карандаши! Только я достаю один, у неё сразу загарается взгляд. Залезает на стол по мне, хватает в зубы и уходит. Она сущий бесёнок.
Я всё боялась, что буду сравнивать её с Элей. Но, к счастью, я не сравниваю её, хотя как прежде люблю мою лисичку больше всего на свете. Бусинка – она совсем другое, у них такой разный характер! Иногда она спит у меня на груди и мурчит. Она тёплая, и высшее наслаждение для меня запускать пальцы в её густую шерсть. Спасибо, спасибо тебе за неё!
Недавно возила на прививку, так представь себе – все смотрели на неё и улыбались, а одна девочка, сидевшая рядом со мной в трамвае, спросила: «Как её зовут?». Я ответила: «Бусинка». Так знаешь, что она потом спросила? «Мальчик или девочка?». Конечно, Буся мальчик, что за дурацкий вопрос!!!
Приходила Марина, и представляешь… она сказала, что не любит котиков, но Буся всё равно вызывает у неё какие-то тёплые чувства… так приятно!
Наверное, я слишком много внимания уделяю ей, она управляет мною, как хочет. Так сидят разве что с маленькими детьми…
Давеча выбирались с Юлей в театре. Когда приедешь, расскажу тебе подробнее – не умею я писать о спектаклях, всё на эмоциях, лучше в личном разговоре. И обязательно свожу тебя…
Что ещё произошло? Пожалуй, ничего. Я читаю, читаю, читаю… иногда гуляю, катаюсь трамваями. Холодает, снег.
Скорее хочу увидеться.
Но не знаю, о чём ещё стоит написать, поэтому прощаюсь. Шлём с Бусей тебе множество моих тёплых приветов!»

Андрей в работал на износ, и сил на знакомство с неведанным уже не оставалось. Впрочем, для злачных мест тоже. Он часто гулял по парку недалеко от гостиницы, часто сидел под дождём в каких-то национальных заведений, но чаще спал в номере. Его не хватало даже на стандартную туристическую программу.
Письма он писал быстро, не раздумывая над словами, размашистым круглым почерком.
«Дорогая Маргаритка,
Очень скучно в этой стране. Поговорить – только с сослуживцами. Нет, я их люблю, но всё же! И хоть недолго нам тут суждено пробыть, начинаешь скучать по московским друзьям и родным.
Как твои дела там? Как Юля, Буска? Почему-то издалека начинаешь ценить то, что остаётся дома.
Здесь я ничем не занимаюсь, помимо работы. Даже в Москве так не работаем, как здесь – много и изматывающе. Но у нас великолепный договор, я, кажется, рассказывал уже.
Моя сестра Аннет очень хочет познакомиться с тобой в ближайшее время. Сказать по правде, сначала она относилась к тебе с осторожностью, но теперь привыкла – я ведь постоянно говорю о наших делах. Думаю, вы подружитесь, в вас есть какое-то сходство (иногда мне кажется, что даже внешнее).
Странно, но мне практически не о чем рассказать тебе, так мало успевается. Рядом с гостиницей есть милый парк, прогуливаюсь там иногда до темноты. Здесь всё чужое, и люди смотрят настороженно. На улицах чисто, люди аккуратные, вежливые, а всё равно тянет уезать побыстрее. Наверное, я не из тех людей, котроые могли бы уехать, сделать бизнес за границей. Я могу уживаться только с людьми своего менталитета, а здесь тяжко, непонятно всё.
Постоянно вспоминаю, как ездили в Петербург. Может, поедем на новогодние каникулы? Подумай над этой идеей.
Посмотрел, такое короткое письмо вышло. Жаль, не могу порадовать тебя красочными описаниями быта и архитектуры, но может, в последний день прогуляюсь и сделаю какие-нибудь фотографии…
На этом прощаюсь. Надеюсь, ты не забыла о письмах?
До встречи!»

Через две недели он вернулся.

Две недели Рита радостно прогуливала учёбу «по уходу за ребёнком». Занятие это было увлекательное: отдирать Буску от кресел, снимать со штор, кормить по часам или когда раскричится, и выполнять прочие бытовые мелочи, оказавшиеся вовсе не такими неприятными, как ожидалось.
На работе Андрея отправляли в командировку, и дорога предстояла неблизкая, на восток.
Перед отъездом они с Ритой условились писать друг другу по старинке бумажные письма, а потом обменяться ими.
В тот самый день, на который и был назначен перелёт, он, по традиции попращавшись с родителями, заехал к сестре. Аннет была дома одна; сидела в кресле, одетая в длинный тёмно-синий шёлковый халат, укрывалась пледом и читала книгу, отмечая в ней что-то карандашом. Одним словом, находилась в самом привычном своём положении. На нос она нацепила какие-то странные круглые очки – это делало её всё больше похожей на какую-то сумасшедшую даму из исторического фильма.
Пока Андрей суетился, заваривая чай, она предавалась своему любимому занятию: наблюдала за ним. Так получилось, что Нюрочка оказалась похожа внешностью на отца, а характером – на мать, только не было той властности и несгибаемой нравственной силы, присущей этой, должно быть, великой женщине. Андрей напротив – внешне походил на мать, а характером, весьма лёгким и порывистым, – на отца. Они были весьма странной парой, и мало кто верил в их родство, ровно как и несколько десятилетий назад мало кто верил в любовь между прекрасной строгой аристократкой и хватким юристом – в любовь их родителей.
- Andre, подойди, - тихо сказала Аннет. Это было каким-то давним ритуалом между ними: он подошёл, опустился на колени у её кресла, а она поцеловала его в висок. От девушки пахло старящими духами «Опиум», столь любимыми их матерью. – Жаль, у меня не припасено для тебя золочёного образка!
- Ты и так вылитая Марья, - поспешил заверить брат.
- Да ладно, что уж ты… Просто сразу, как приедешь, напиши мне. Я очень буду волноваться.
- Не в первый раз. Что тебе привести?
Она улыбнулась.
- Привези вкусненького чего-нибудь…
Он очень любил Нюрочку. Она его - боготворила.
Когда уходил уже, окликнула.
- Как приедешь, познакомь меня всё-таки с этой своей… ведьмой-Маргаритой.

А однажды случилось так.
Андрей заехал за Ритой и застал её на кухне, глатающей разведённую валерьянку. На вопрос, что же случилось, она сбивчиво рассказала о том, что приехал отец, и совершил ужасную вещь – забрал кота. Сказал, что, во-первых, Тима – его кот, а во-вторых, с таким ритмом жизни, как у Риты и Юли, держать домашних животных просто противопоказано. На все протесты, что ритм жизни у них совершенно нормальный, а родителей в квартире всё равно целыми днями не бывает.
- Нет, ну почему, почему, почему они так поступают? Наверное, они уже не знают, как мне жизнь испортить… Вот скажи! – она почти с ненавистью посмотрела на своего друга. – Ну зачем им кот? Три года жили-жили, и тут им в голову взбрело кота себе вернуть! Нет, а как же я?...
- А тебе зачем? – удивился Андрей, совершенно не понимая ничего. Ну был кот, и был, ну забрали…
- Знаешь, а я когда спать ложусь, его всегда с собой беру! Он тёплый, и вообще!... и вообще, он ласковый и очень хороший. Ну, словно друг. Всегда понимает и никогда не говорит глупостей. И мурчит!
- Зато теперь тебе не придётся за ним убирать.
- Да разве же это так сложно?? По-моему, это в проядке вещей. Я же его так люблю… а когда любишь, то можно и убирать… Знаешь, я тебе не рассказывала, но у меня была кошечка, и звали её Эля… я её до сих пор так люблю… Но она умерла уже много-много лет назад, и с тех пор у меня не было такого близкого… - она запнулась, потому что хотела сказать «человека». – Такой близкой подруги.
- А Юля?
- Юля очень близкая, но Эля – это другое. Ещё Марина у меня близкая.
(Тут Андрею захотелось по-детски вставить «А как же я?»)
________________________________________________________
Он вышел из их маленькой квартирки под летящий влажный снег. Постоял, посмотрел на окна и сел в свой новый прехорошенький автомобиль. Закурил, позвонил кому-то и поехал совсем не в том направлении, в котором сначала собирался.
________________________________________________________
На следующее утро он снова входил в её подъёзд, неся под пальто маленького серого котёнка – персидскую-шиншиллу. Ведь если начал исполнять желания, то надо продолжать.

Так стали жить втроём: Рита, Юля и маленькая Бусинка.

Рита ехала в автомобиле, неловко придерживая юбку из тяжёлой ткани, боясь, что она, конечно же!, помнётся…
Было волнительно, радостно, и с другой стороны совершенно не ясно – как? почему? почему она? Раздался звонок: мама.
- Ты где?
- Я еду на бал.
Короткие гудки. За тысячу километров балерина Арина откинулась в кресле, посмотрела на мужа и сказала: «ну вот за что мне эта? Разве я такой плохой человек?». Она не поверила.
Андрей сидел на переднем сиденье, постоянно закрывал глаза – хотелось спать, это нервное. Почему-то его совсем не волновало, что Рита могла не понравится высшему обществу, людям с родословными и чинами, с деньгами и общественным положением. Он боялся, что они ей могут не понравится. В благородстве своей подруги он не видел поводов усомниться. Она казалась редко-хорошенькой в своём бардовом платье под старину.
Они прибыли к остановленной усадьбе, всё плыло перед глазами словно во сне у обоих. Там их уже ждали. Это был роскошный дом в два этажа, с огромной парадной лестницей, с горящими медовым огнём окнами. Играла музыка, гости всё прибывали.
- Сейчас ты увидишь. Он неплохой художник и очень хороший человек, - сказал Андрей, пытаясь сделать вид, что это ему не в диковинку. – Мой отец давно с ним дружен.
Но ей было совершенно всё равно. Дрожь в руках ушла, остался лишь металлический привкус во рту и холодок по коже.
Лакеи – совсем как тогда! – проводили их в большую освещённую залу, в которой было висели картины S. и было освобождено место для танцев. Её представили виновнику торжества, он счёл её очаровательной.
- Ты умеешь танцевать? – спросил Андрей, когда церемониальные приветствия были закончены, и начали произноситься речи.
- Да, а ты?
- Я взял несколько уроков. Тогда я тебя ангажирую.
- Идёт.
И потом был живой оркестр, и танцы – вальс, менуэт, мазурка, и шорох платьев, и комплименты… Художник S., худой, высокий седеющий импозантный господин с орлиным профилем, тем временем беседовал с родителями Андрея.
- Кто эта милая девушка с Andre?
- С недавнего времени его подруга, - ответила его мать, красивая, в чёрном платье, убранном жемчугом.
- И что? Он планирует на ней жениться?
- Он на ней не женится. Он вообще… - она сжала губы и предпочла промолчать. Уж очень её раздражала эта непосредственность сына в «делах семейных».
- Но я нахожу, что она очаровательна, - отозвался художник.
А Маргарита тем временем пользовалась в обществе обожанием и интересом. Когда её в очередной раз сангажировал какой-то дипломат, Андрей отошёл поболтать с друзьями. Они выросли вместе, в одной среде, и у них, разумеется, было много общего – и много вопросов друг к другу.
- А твоя Рита весьма и весьма прехорошенькая, - заметил Николай, уже пятый год обучавшийся за рубежом.
- А я напротив, - подхватил другой приятель, разбитной и совсем не похожий на их круг Сашка. – Думаю, что ты мог бы себе куда лучшую невесту подыскать.
- Она мне не невеста, - отрезал Андрей – Это моя подруга. И она не обсуждается.
Все делали для себя свои выводы. Но никто не был прав. Любовь – это было слишком пошло для настоящей дружбы между Ритой и Андреем.

После бала они доехали до её проспекта. Вышли и пошли пешком по улице, мокрой и пахнущей осенью.
- Это было так здорово, - сказала она. – Я так давно мечтала о настоящем бале!
- Ну вот видишь, - усмехнулся он. – Желания исполняются. Видимо, какая-то корова всё-таки улетела.
- А ты откуда знаешь?!

На самом деле, он тоже когда-то давно собирал божьих коровок и отпускал с балкона девятого этажа.

А между тем дни неслись, проходили и множились. Начались холода, и по утрам иногда висели облака изморози. День необычной презентации выставки художника S., должный пройти, словно бал, приблизился незаметно.
С утра Рита в своей квартирке пыталась как можно лучше внести последние штрихи в причёску и макияж.
«Знаешь, что мне сейчас вспоминается?» - спросила она у Юли, но ответа не дождалась и сказала: - Цитата из Родиона Белецкого. «Когда я была маленькая, я набрала божьих коровок, целую горсть, чтобы когда они полетели, все мои желания исполнились. И бросила их с шестого этажа. И как назло – ни одна корова не полетела, все плюхнулись на асфальт. Это я к тому, что не могут мои желания так быстро исполняться»…
«Быстро-не быстро… а сколько тебе лет уже?» - подметила Юля.

Андрей тоже несколько часов кряду провёл у зеркала.
«Ты просто светский лев», - смеялась Нюрочка. Она не могла поехать на бал, потому что накануне сильно простудилась, а с её слабыми лёгкими лучше было не выходить из дому в морозную погоду. Но она не расстраивалась, а просто радовалась за брата.
«Мне отчего-то кажется, что в галстуках и бабочках я смотрюсь просто ужасно, - пожаловался Андрей, вертясь перед матушкиным трюмо. – И вообще. Бухенвальд какой-то».
«Смотри, пустят новые сплетни, будто наш отец сына голодом морит», - улыбнулась сестра, застёгивая ему запонки. Он отметил про себя, что у неё появились морщинки в уголках глаз. Она же всё думала, какой красивый Андрэ, думала, как ей повезло с братом. Такова была её натура – привязываться к людям, возлагать на них большие надежды и жить этими надеждами, жить своим вымышленным мирком и книгами. Поэтому её и не так задевало то, что поехать на бал не удастся, хотя не терпелось наконец увидеть эту мифическую Риту-Маргариту, к которой уже не чувствовала старой неприязни.
Аннет куталась в шаль.

Наконец всё было готово. Андрей и его родители стояли на кухне, ожидая.
Рита ходила из угла в угол, в совершенных непонятках, не зная – а стоит ли? Может, не ехать вовсе? Остаться дома? Может, это не по-настоящему?!

Наконец раздался звонок.
«Машина подана»….

Всё это было абсолютно новым для него ощущением. Словно столкновение с чем-то Иным, с полным проникновением в другую вселенную, с принятием новых обычаев и ритуалов. Впервые за двадцать пять лет жизни он понял, что многое упускал, понял, как надобно было поступить в странных ситуациях. Маргарита со своим детским лепетом стала откровением в его жизни. Он с радостью – да, именно с радостью! – помогал ей исполнять её мечты, доставал редкие фильмы и книги, ездил с ней за город, ходил в её театры, сидел в её кафе – понимая, что это и его тоже, просто раньше он не видел этого и не замечал. Андрей на самом деле был крайне добрым человеком. И даже больше – ему было плевать на себя, но было приятно сделать что-то для другого.
Между делом он купил автомобиль. Красивый, чёрный, с низкой посадкой. И теперь учил Риту управлять им. Обучение оказалось делом очень занятным, но она никак не соглашалась записываться на курсы вождения, потому что… не важно.
Между делом они съездили в Ростов-на-Дону, как давно хотелось ей, и где ему удалось уже несколько раз побывать. Бродили по городу, совершенно не зная, зачем и куда, не зная никого из прохожих, пытались угадать, у кого какая судьба.
Купили абсолютно одинаковые пушистые рукавички с пуговичками - на зиму.
Каждые выходные ездили под Москву на конюшню, где кормили пони сахаром и катались на красивых породистых лошадях.
Готовились к балу: Маргарита краснела и опускала глаза при виде дизайнерских изысков.
Просто – жили дальше, освобождаясь от повседневной скуки.

Здорово и немного грустно.

Однажды он проводил её до Кофе-хауза, где Маргарита встречалась с Таней. Андрей знал, что их связывает крепкая дружба, немного других граней, нежели просто дружба двух девушек, но не пытался в этом разобраться.
Рита и Андрей вошли вместе, Татьяна уже сидела за столиком. Она кивнула Андрею, он – ей. И ушёл.
Выходя из кафе, он понял, что пошёл снег. Первый настоящий снег, крупными пушистыми хлопьями, летящий в глаза и кружащийся, таящий на асфальте. Андрей попробовал снег на вкус. Поймал на рукав и рассмотрел. Потом оглянулся – посмотреть, видит ли Марго через стекло это чудо.
Она сидела, раскрасневшись, одной рукой помешивая чашку с кофе-латтэ, другой держа Танюшу за руку.
Больше, чем.

Обойдя здание, он с силой ударил кулаком по стене дома. Больше, чем.
Отчего-то он понимал, что никакие отношения невозможны между ним и М., но если бы они были – то были бы идеальны. А остальное - пус-то-та.

По приезду Рита ушла в свою комнату и проспала там 17 часов к ряду.

Андрей первым делом скинул фотографии в компьютер.
Вечером приехала Нюрочка, какая-то вся очень озабоченная и недовольная. На улице было ветрено и неуютно, и она сама была какая-то серая и всклокоченная.
Он показал ей свои фотографии, сделанные с безупречным вкусом, но с недостаточным мастерством.
- Я же говорила, что Рита надменная, - сказала она, оперевшись подбородком на руку, разглядывая фотографию девушки в красном берете. – Она словно не улыбается, посмотри – ни на одной фотографии нет обычной улыбки.
Андрей действительно давно заметил за подругой эту особенность – никогда не улыбаться так, как все, только чуть-чуть губами, словно гейша или средневековая дева.
- Нет, ни капельки. Вы непременно должны познакомиться. Я вот что думаю, - он решил, что наконец подошло время рассказать о своей давней задумке. – Помнишь, отец говорил, что один художник, кажется, S., собирался давать настоящий бал на открытии своей галереи?
- Было что-то.
- Я бы хотел пригласить Риту туда. Она просто грезит ушедшим временем, дворянской Москвой, старым Петербургом… ты поможешь мне в этом?
Она откинулась в кресле и внимательно посмотрела на него.
- Когда я тебе не помогала?

Аннет смотрела на своего брата, нервно прикуривающего у окна, и думала. Она всегда ему немного завидовала и в то же время любила безумно. Внешне он очень походил на мать, и вообще на русского опального дворянина – высокий, худой, немного болезненный, с тонкими чертами лица и ясным взглядом. Он со школьных лет носил чёлку на глаза и чуть длинноватые волосы. Сама же Аннет была похожа на отца – крепкого телосложения, русая, с тонкими сжатыми губами. Андрей был живым, Аннет, как и её имя, - холодной. В четырнадцать лет она поняла, что судьба её – быть несчастной, и сделала всё, чтобы это исправить. Хотя, конечно, несчастие ей не грозило – она была приятная в общении, и располагала к себе.
Нюрочкой её стали звать случайно. Она всегда требовала называть Аннет, на ню не откликалась вовсе. Однажды, в первом классе музыкальной школы, у них заболела учительница по сольфеджио, и поставили её замещать какую-то бабушку-музыкантшу. В тот вечер Аннет пришла домой и сказала: «У нас была другая учительница, и она так меня любит! Она меня так ласково называет, только я забыла как…». Родителям, разумеется, стало интересно посмотреть на эту учительницу и узнать, как же всё-таки называет она девочку. Оказалось – Нюрочкой. Имя прижилось.
И вот, Нюрочка-Аннет очень любила своего брата и даже гордилась им, таким красивым, представляла его молодым офицером, или адъютантом… и всё удивлялась, отчего она выскочила замуж в девятнадцать, а он в свои двадцать пять оставался одиноким.

Рита чувствовала смутный дискомфорт без Петербурга, играла на фортепиано, читала стихи. Так обычно и проходили её «отравления» северной столицей, сладостные, как опиумный дурман. Грустно, тягостно и приятно, отравленно.
Мне далёкое время мерещится
Дом на Стороне Петербургской.

В Москву возвращались уже не экспрессом, а совсем обычным поездом, всё ещё ходившим между двумя столицами. Обычный такой поезд, как на все остальные города.
Рита одна сидела в своём купе, Андрей – в соседнем, с распивающими пиво мужиками (видимо, в этом выражался их отдых от культурного просвещения).
Рита сидела, смотрела в окно на мелькающие огни вечернего города и думала, что в Москве снова начнётся ломка без всей этой красоты. Впервые, когда она приехала из Петербурга, она приехала в свой Волжский, долго не выходила из дома, и над отвратительным маленьким городом стоял туман. Тогда она просто мечтала там поселиться – в маленькой квартирке в медовой цветовой гамме, в старом-старом доме в центре. Ей совсем ничего не нужно было, кроме этой квартирки, большого мягкого кресла и пледа. А теперь она сидела на полке в поезде, уносясь из города своей мечты, укрывала ноги этим самым красным пледом в клетку неизвестного клана.
Андрей постучался и вошёл.
- Смотри, Маргарита, что у меня есть, - он хитро улыбнулся и достал из кармана маленький колокльчик с надписью «Петербург».
- Что ты! Откуда? – она мечтала о таком колокольчике с детства, на самом деле.
- Всё просто – свистнул у смотрителя рыбок в Петергофе.
Рита засмеялась, и тут же вспомнила этот колокольчик и смотрителя рыбок.
Тогда ей было совсем-совсем мало лет. Она приехала в Петербург с матерью.
И вот, жарким летним днём, на метеоре они поехали в Петродворец, гуляли и забрели к прудам Марли. Maman любезничала с отставным польским офицером, а Рита смотрела в пруд. Там, в силке, плавали большие карпы, а рядом смотритель предлагал за отдельную плату позвонить в колокольчик и покормить рыбок – они плыли на звон.
- Господин, позовите рыбок, - подошла к нему пухлая некрасивая девочка с прямой спиной.
- Деточка, возьми у мамы денежку и тогда сама сможешь позвать рыбок и покормить, - отозвался смотритель лениво, утомившись от жары.
Она стушевалась немного, но потом заявила:
- А подарите мне колокольчик!
Смотритель чуть в пруд не полетел со своего раскладного стульчика.
- С какой это стати?
- Там написано «Петербург». Неужели у вас мало таких?
Господин смотритель не подарил Рите колокольчик, зато мама прочитала лекцию о вреде приставания к посторонним. И потом, приезжая иногда в Петергоф, который почти не менялся, Рита кормила рыбок за отдельную плату и звенела красивым колокольчиком на верёвочке, и каждого смотрителя помнила в лицо.
А теперь Андрей перерезал верёвочку и забрал колокольчик с собой – что может быть чудеснее?
Петербург закружил их, и отпускать не желал.

Foto by marvic_1983

В принципе, дальнейшие их перемещения очень просто было проследить по телефонным звонкам.
Р.:«Юля? Привет, дорогая. Мы? Гуляем. Да, сейчас в осеннем летнем саду. Это так здорово! Юля, ты покормила кота?»

Р.:«Привет, Танюш… всё нормально. Мы едем к Новой Голландии, а потом... потом ещё не знаю. После обеда в Павловск. Да, опять. Танечка, знаешь ли ты, как красиво!... Жаль, что тебя нет со мной...»

Р.:«Таня, мы гуляем по Петроградке! Представляешь, купили сахарных леденцов, как мы с тобой любим. Всё здорово!»
Р.:«Слушай, Таня...
Как в пулю сажают вторую пулю
Или бьют на пари по свечке,
Так этот раскат берегов и улиц
Петром разряжен без осечки».
Р.:«Да, пап, привет. Я? В Петерберге. Вот так, в Петербурге! Ну, мы решили поехать на выходных. Как с кем, с Андреем. Просто знакомый. Я не знаю, дворянин или нет, какая разница? Не пойду за него».
Р.:«Милая моя Таня, разве есть что-то лучше Петербурга? Как здесь красиво! Сегодня лил дождь, а мы сидели в Фонтанном доме и слушали...»

А.:«Привет, Нюр. Всё нормально. Нет, не потерял. Сестрица, я сказал, всё нормально. Слушай, я не понимаю, почему тебе не нравится Маргарита. Она не надменная. Всё, я вечером перезвоню, мы на кладбище. Нет, никто не умер. Мы на литераторских мостках. Пока».

А потом внезапно ударили морозы, Андрей и Рита – она в чёрном пальто и палантине, он в чёрной зябкой курточке – просто бродили по побелённым паркам, слушали музыку, покупали сахарные леденцы... В Кронштадт выехать не было возможности; она говорила, что хочет там квартиру, что хочет на крышу, что хочет тёплого кофе и голубой шарф.
Он покупал ей тёплое кофе и вёл на крышу. А она втайне мечтала невинно оступиться и упасть с этой небольшой ленинградской высоты, чтобы уже никогда-никогда не возвращаться и не уезжать.
Они решили делать только то, что хочется, не задумываясь о последствиях и потраченных деньгах. Только одного, самого главного её желания, никто не мог исполнить. А она никому и не рассказывала.

Только в последний день их визита вышло солнце и стало немножко тепло.
Она проснулась, посмотрела на собранную сумку и сияющее окно, постучала в соседнюю стенку.
- Доброе утро.
- Я хочу пустить воздушного змея.
- Рита, осень. Змея летом пускают.
- Но ведь этого нигде не написано.
И полетел-полетел, завился над искрящей Невою воздушный бело-жёлто-красный змей, и кто-то сегодня прощается навсегда с Петербургом, кто-то остаётся, а кто-то впервые только его узнаёт.
Люди бегут на работу, с работы; встречаются, знакомятся, разговаривают на свои обычные темы; говорят по мобильному телефону; пишут электронные письма и дневники; слушают радио; смотрят телевизор; сидят в автомобилях, и в кафе, и дома на кухне; женятся; ссорятся; разводятся; играют на музыкальных инструментах; придумывают что-то; от чего-то отказываются. Петербург-Петрогорад-Ленинград.
Когда змей наконец упал и не поднялся, Рита посмотрела на него исподлобья, весело и счастливо. Тогда Андрей понял, что так настораживало в ней – это был абсолютно его взгляд, наивный и детский, от которого он мечтал избавиться из-за непрезентабельности.

Андрей сам не знал, долго ли продержится. Ему очень хорошо и легко было общаться с маленькой девочкой (именно так определял он для себя новую знакомую). Он видел и понимал, что она совершенно не привязана к нему, но это не оттого, что он дурен собой или неучтив, а оттого, что она не знала душевной привязанности как таковой. Но с другой стороны, такая чистая и немного наивная дружба освобождала его от тяжких обязательств, как то:
- постоянно говорить, что любит её даже тогда, когда так не думает;
- постоянно говорить ей, что она потрясающе выглядит;
- дарить дорогие подарки;
- таскать знакомиться со своими друзьями и родителями;
- отчитываться о своих похождениях в её отсутствие.
Хотя иногда, после долгих самокопаний и ночных монологов «к чернильнице, фотоаппарату и мобильнику» он всё же признавал, что очень даже не против всё это делать.
Поэтому когда она в назначенное время не появилась в коридоре гостиницы, ощущения были не из приятных. На стук в дверь номера никто не ответил, а консьержка ответила, что «убежала ваша невеста».
Когда такси неслось по мосту, он думал, что всё – сейчас придётся выслушивать какие-то обвинения, и больше они никуда не поедут, а разъедутся по своим делам разными поездами-самолётами, хотя конечно так всё хорошо начиналось и вообще...
Но, странное дело – Рита никогда никому не закатывала сцен. Научилась за три года жизни в абсолютно незнакомых коллективах. А тут она не только ничего плохого не сказала. Она повела себя как всегда, не была обижена или разозлена... Он списал всё это на желание побыть в городе, с городом и для города.
В осеннем Петербурге, конечно, лучше всего гулять одному. Ну, или с очень-очень близкими людьми. Потому что с мыслями своими подчас невозможно бороться.

- И куда же мы пойдём? – спросила Рита, глядя на него снизу вверх.
- Пойдём... а пойдём мы к старухе.
Она так и взвизгнула от изумления:
- К какой ещё старухе?
- Как к какой? К той, которую Раскольников топором!
Конечно, почти все хрестоматийные места, указанные в любом путеводителе, были давно исхожены и Ритой, и Андреем. Они любили открывать себе Петербург литературный, Петербург кинематографический, Петербург крышный, Петербург магазинный – и великое множество иных Петербургов. Или просто бродить по старым, серым, гнетущим – но таким родным улицам.
Рита никогда ещё не ходила маршрутом героев Достоевского, поэтому путь показался ей слишком долгим.
Сначала они пришли к маленькому парку, должно быть, очень зелёному летом, по которому прогуливались парочки, мамочки с детьми и дяденьки с собаками разных калибров. За парком была церковь – высокая, голубая, с колоннами (словно светский дом) и солнцем – Морская церковь. Пожалуй, только в Санкт-Петербурге можно найти такие церкви, особые, праздничные, почти европейские.
А потом – по Грибканалу, мутному, кисельному, прекрасному своей мрачностью, как она была влюблена в него! конечно, это просто так не передать, нужно самому пройти, да и...
Чтобы попасть к старухе в гости, нужно было попетлять дворами. Наверное, если каждый день ходить, то кажется и недолго вовсе, но Рите казалось, будто шли они минут двадцать, а то и подольше.
Дом старухи был большим, настоящим Питерским домом.
Средняя Подьяческая, 15.
Во дворе стояла маленькая тёмно синяя грязная «Ока», на капоте которой неизвестный умелец прокорябал: «ОКА РАСКОЛЬНИКОВА».
«Нашлись же умники», - одновременно подумали Рита и Андрей. Правда, Андрей от души посмеялся над этим, а Рита оскорбилась – Достоевского и Раскольникова она обожала, боготворила и в своё время была влюблена в обоих по уши. В литературном смысле, разумеется.
Они прошли тёмной низкой подвортоней, вышли во двор старухи и завернули в первый попавшийся подъезд. Тусклая лампочка качалась на шнуре из стороны в сторону, и лестница извивалась вверх.
- Я знаю, он не зря её убил, - сказала Рита, закуривая тонкую сигарету, и села на ступеньки. Андрей сделал очередной «исторический кадр».
Он задумчиво смотрел куда-то в пол, когда Рита вдруг просияла и огорошила его известием:
- Андрей, ты вылитый Раскольников!
- Ну что ты, mon cher. Мне и Болконского хватает.

Вскоре они нашли и дом Родиона Романовича. Действительно, окна последнего этажа были не в пример меньше остальных, но «дом в центре, старой архитектуры – о чём ещё можно мечтать?». Совершенно случайно дверь в подъезд была открыта, и они вошли.
Дверь захлопнулась сразу за ними.
- Полтергейст, - страшным шёпотом известила Рита и рассмеялась.
Подъезд был именно такой, как она хотела. Клеточки, лестница вверх, большая площадка у выхода... Хорошо, должно быть, жить в этом доме.
Она поднялась по лестнице. В квартирах кто-то варил щи, жарил картошку, пиликал на скрипке, слушал радио «Маяк», пылесосил... и здесь шла жизнь, совершенно далёкая, которой дела не было до того, что произошло много-много лет назад, что толкнуло на убийство молодого студента – которого и не было вовсе.

Захлопнувшаяся дверь не пожелала открыться, как они не трясли её, не тянули за ручку замка, ни колотили и не дёргали. В результате Рита сбила замок практически без шансов на восстановление.
- Вот уж действительно – против лома нет приёма, - подытожил Андрей.

А ещё они оба были страстно влюблены в Новую Голландию и Ахматовский дом, но пока ещё не признались друг другу.

В Петербурге было холодно, ветрено, и кое-где уже лежал снег. И серо – Рита очень выделялась своими красными перчатками, беретом и шарфом. Они сняли два одноместных номера в хостеле на Васильевском острове, в старом-старом здании символично в Волжском переулке.
В паре шагов был мост лейтенанта Шмидта, совсем недавно переименованный как-то дореволюционно, но для Риты всегда остававшийся мостом лейтенанта Шмидта.
В первый же день они собирались пойти просто гулять по центральным улицам, благо идти даже пешком было недалеко.
Но после мыслей в экспрессе на Риту накатили какие-то сумрачные мысли, совершенно схожие с северной Пальмирой. Она не дождалась Андрея, и ушла одна в сумрачно-серый день.
Это не Швеция, это по Невскому вечером,
Пальцы в капканы, на встречу прохожие хмурые.
Темные девы целуются под циферблатами,
Странные пары в несчастной жестокой стране.
Это было странное и непонятное ощущение – идти по любимому городу, закрывая глаза, наталкиваясь на прохожих, равнодушных и скупых, вежливых, но не извиняющихся. Она понимала давно уже, что город ей чужой, что она городу – чужая, но всё самое светлое, самое хорошее в её жизни было связано именно с этим городом. Она тайно мечтала привести сюда Татьяну, поселиться в какой-нибудь комнатушке под самой крышей и… Но, разумеется, Татьяна бы не согласилась на такое затворничество, а Рите лишь бы не видеть никого.
Отчего-то в этот раз было ощущение полной непривязанности к действию. Хотелось напиться (что с Ритой бывало крайне редко), или зайти в одно из тех заведений, которые были ею столь любимы в начале университетской жизни. Но что-то держало.
Она понимала, что если её вдруг не станет, ничего не изменится. Более того – она не оставит след нигде, ни в чём. Её не станут вспоминать, о ней не напишут книг, не снимут фильмов, даже в газете никогда не посветят пару строк. Нет, славы ей не хотелось. Хотелось жить дальше в чужой памяти.
Завидовала. Городу большому и старому. Девочкам красивым, державшимся за ручки. Фонарям, словно качавшимся по проспекту апельсиновым светом – фонарям, которые словно над этим всем, безразлично определяющим многое из совершающегося. Неве, тёмной и холодной. Старым домам, которым уже всё равно.
Ей тоже хотелось светиться и держать за руку. Но таковой роскоши она не могла себе позволить.
Телефон зазвонил.
- Рита, ты где? Ты что, ушла?
Наверное, Андрею очень тяжело с ней общаться, и непонятно, что он ловит в этих странных прогулках.
- Я на Невском.
Красивые люди. Красивая жизнь. Те, у кого есть всё с самого раннего детства, которых любят и которым все дороги открыты. А ей приходится делать что-то – смотрите! слушайте! я жив!!!
Она поняла, почему никогда раньше долго не могла контактировать с обществом. Дело было в совести. Здесь что-то с совестью, точно. С чужой.
Внутри была зияющая пустота и снова невыносимая лёгкость. Не следовало более быть грустной. Лучше просто нырнуть в свои странные детские желания с головой, а там уж – будь что будет! Танцуй, как будто никто не смотрит; пой, как будто тебя не слышат; и живи как будто на земле рай.
Здесь не Голландия, здесь безысходная Балтика.
Будущее остывает в окрестностях Питера.
Темные дамы порхают над вязкими топями
И костенеют в болотах уже навсегда.

Андрей примчался через двадцать минут в полном недоумении и взволнованности. Но она уже пришла в себя и вежливо извинилась (её очень волновал вопрос, долго ли этот тепличный мальчик продержится в её невыносимом обществе).